An Englishman In New York (middtrich) wrote,
An Englishman In New York
middtrich

Categories:

Михаил Щербаков

К стыду своему и к осмеянию иными поклонниками авторской песни, на 29-м году жизни я, наконец-то, благодаря lonely_shadow, открыл для себя творчество Михаила Щербакова.

Сам я был в юности туристом неугомонным, как и положено было в родной 239-й школе, но вот в списке любимых нами тогда бардов, Щербаков отсутствовал напрочь (а, может, я просто, забыл). Помню, были у нас популярны, помимо общепризнанных корифеев, например, Иваси, Данилов с Гейнцем....а Щербаков вот нет.

Тем не менее, как мне тут заявили, Щербаков в мире бардов - личность особая, "Гребенщиков авторской песни", вот оно как ;-)

В общем, принесла мне Женя восемь его альбомов, переписал я их на диск, диск положил в машину, неделю езил и слушал.

Ну что я могу сказать: мне ПОНРАВИЛОСЬ! Владение словом мастерское, некоторые пассажи вызывают ощущение "американских горок", парадоксальные рифмовки, плюс неплохой голос, и, знаете, очень приятно - когда слушаешь незнакомое стихотворение в первый раз, прослушав три строки, довольно ясно видишь себе, какой будет четвертая. Щербаков в этом смысле меня поразил: каждая его "четвертая строка" - какой-то удивительный поворот.

В общем, нахожусь в предвкушении посещения его концерта, а под катом - тексты некоторых песен, прочтите их как стихи, если возникнет жаление послушать - подождите пару дней, я мп3шки выложу.


Для тех несчастных, кто словом первым...

Для тех несчастных, кто словом первым
И первым взглядом твоим сражен,
Ты есть, была и будешь перлом,
Женой нежнейшей из нежных жен.

В округе всяк, не щадя усилий,
Трубит - как дивны твои черты...
Но я - то знаю, что меж рептилий
Опасней нет существа, чем ты.

Под нежным шелком, сквозь дым фасона,
Свиваясь в кольца, как напоказ,
Блистает туловище дракона!
Но этот блеск не для третьих глаз.

Для третьих глаз - ты в нарядной блузке
Сидишь изящно, глядишь светло,
Читая что-нибудь по-французски
К примеру Шодерло де Лакло...

Не только зубы, но даже десны
И даже губы твои, клянусь, -
Столь кровожадны и смертоносны,
Что я и сам иногда боюсь.

И тем смешней слепота, с какою
Очередной обреченных франт,
Рисуясь топчется пред тобою,
Как дрессированный элефант.

Отмечен смертью любой, кто страстью
К тебе охвачен, любовь моя!
Однако, к счастью или к несчастью,
Об этом знаю один лишь я.

А я не выдам не беспокойся.
Чем навлекать на себя грозу,
Уж лучше сам, развернувши кольца,
Прощусь - и в логово уползу.

Сначала я, натурально, жил без всякого разуменья...

Сначала я, натурально, жил без всякого разуменья.
Затем подрос, но, будучи слеп, рассчитывал на чутье.
Потом однажды раздался звон, послышалось дуновенье
И вдруг открылись мои глаза. И я увидел ее.

Желанье чуда светилось в ней прожилкою голубою,
Но я еще не умел ни дать, ни вымолвить ничего...
Она была - то кристалл, то газ; а я представлял собою
Какое-то неизвестное химикам бурое вещество.

Потом я видел ее на перекрестках шумного града:
Клыки молодых людей то здесь, то там ее стерегли.
То здесь, то там движением каблучка, плеча или взгляда
Она приказывала клыкам не сметь - и те не могли.

Статистов, как мотыльком огонь, влекла ее пантомима,
Суля призы и казни - кому зазря, кому поделом.
Мой брат ступал по ее следам, страдая неутомимо...
Лишь я скучал в стороне. И все текло своим чередом.

Потом я выучил языки и сделался безупречен,
В ее расчеты сюрприз такой, скорей всего, не входил.
Поэтому стоило мне мелькнуть, как я уже был замечен:
Не то чтобы избран, но учтен во всяком случае был.

Итак, "великий слепой прозрел", дальнейшее - не загадка:
Безногий пошел плясать, лишенный слуха сел за рояль.
Она и я оказались вдруг единой частью порядка,
Сменить который не властны ни безумие, ни мораль.

В конце концов (не ведаю, кто из демонов научил нас),
Свершилось нечто - и навсегда сокрылось в царстве теней...
Уже два года минуло с той поры, как это случилось,
Но больше я ее не встречал. И мало слышал о ней.

Все так же, видимо, где-то она маячит и пропадает,
Вертя пространство перед собой, как пряха веретено.
Все так же брат мой ходит за ней вослед и так же страдает.
Но это мне, простите, уже два года как все равно.

Австралия

Мотор подъехал, чужеземный, фиолетовый.
Я марку бы назвал, да забываю постоянно.
В него шатенка голенастая уселась, дверью хлопнула,
и все, и все, и только брызги из-под колеса.
Странно, вы как хотите, мне странно,
ведь я почти уже любил ее за некоторый пафос очертаний,
так сказать, и вообще за выражение лица.

Когда знакомишься на улице, тирады о погоде
не проходят, устарели как идея.
Предпочитаю для начала выразительный какой-нибудь
вопрос философического свойства, например:
"Где я? Скажите, девушка, где я?"
На многих действует, а этой хоть бы что, не удивилась,
как не удивился бы реаниматор или милиционер.

Нет, я не жалуюсь, я в принципе привык бы и к тому,
что мир бывает нечувствительным и черствым,
что благородным образцам соответствует не шибко
или требованьям высшим отвечает не вполне.
Черт с ним! Не отвечает, и черт с ним.
Но почему в таком количестве, во всяком переулке,
изначально бесконечно и как раз по отношению ко мне?

Еще я мальчиком все думал, заведу себе зверька,
а то их вон-то сколько скачет по полям-то!
Возьму в приятели разумного жирафа, муравьеда
или просто кенгуру. Я даже имя подыскал:
Лямбда! Я назову его Лямбда.
Так думал я, но детство кончилось, а бедный муравьед
и по сегодня остается невостребованным. Скачет, где скакал.

А незнакомка номер два уже тем временем
взошла на тротуар, фосфорицируя и рдея.
Весьма мила, не хуже прежней, даже лучше, то есть даже
лучше всех. И очень кстати, я ведь тоже не любой.
"Где я? Девушка, девушка, где я?
Не к Вам, не к Вам ли я теперь уже почти совсем испытываю
что-то, что по некоторым признакам похоже на любовь?"


Романс - 2

Что отнято судьбой, а что подарено, -
В конце концов не все ли мне равно?
Так странно все, что было бы, сударыня,
Печально, если б не было смешно.

И я не тот, ничуть не лучше всякого,
И вы не та, есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
И это все, что связывает нас.

Когда один из нас падет, поверженный,
Другой - и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
И слезы лью, и каюсь во грехах?

Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
И жду чудес, и все во мне поет?..
Зачем, зачем... Пускай ответит кто-нибудь,
Конечно, если что-нибудь поймет...

Простите мне, что диким и простуженным
Ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
Беда - что вы мне тоже не нужны.

И все ж - сама Судьба с ее ударами,
Капризами и ранами потерь, -
Ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
Он светит мне, особенно теперь,

Теперь, когда невзгоды приключаются
Все чаще, все смертельней бьют ветра,
И кажется, что дни мои кончаются,
И остаются только вечера...

Сияйте ж мне, покуда не отмечено
Печатью лет ни сердце, ни чело...
И, видит Бог, сказать мне больше нечего.
Да больше - и не скажешь ничего.

Ей двадцать восемь лет

Ей двадцать восемь лет, она уже вполне во власти
привычек, коим грош цена.
Она не в силах не любить собак, цветы и сласти,
зато в объятьях холодна.
Красы не много в ней, хотя черты чисты и хрупки,
но меркнет даже то, что есть, -
от нераденья, от зевка, от телефонной трубки,
от неуменья встать и сесть.

Людских законов не ценя, она в усердье милом
блюдет "законы " божества.
При этом ближнему вредит с религиозным пылом
и полагает, что права.
Вопрос нехитрый ей задав при ординарной встрече,
не жди простого "да" и "нет":
она из тех кто предпочтет членораздельной речи
полумычанье - полубред.

Пою о ней, когда, раздевшись, как и должно летом,
на берегу или в лесу
она спешит покрыться тем ненатуральным цветом,
который мало ей к лицу.
Пою о ней, когда, забравшись в шубу, как в берлогу,
по мостовым родных трущоб
январским днем она идет, заняв собой дорогу:
все люди, падайте в сугроб!

Но тут, быть может, кто-нибудь из оппонентов строгих
воскликнет с пеной на губе:
"Да кто же, кто сия модель твоих словес убогих?
И кем приходится тебе?"
А я отвечу, словно я не я и хата с краю,
как подобает рифмачу:
"Побойтесь Бога, я ее не только что не знаю,
ее и знать я не хочу!"

О чем, зачем, к чему... пускай решает сам, кто слышит.
Решит и будет в барыше.
Бумага терпит, карандаш скрипит, контора пишет.
Душа тоскует по душе.

Без названия

Вместо того, чтоб гнить в глуши,
дыры латать, считать гроши,
можно, пожалуй, шутки ради
что-нибудь сделать от души.

Во изумленье стад земных,
пастырей их и всех иных,
скажем, начать с высот астральных,
благо рукой подать до них.

Сев на каком-нибудь плато,
небо измерить от и до
и заключить, что звездочеты
врали веками черт-те что.

Или в пробирке, как в саду,
вырастить новую еду -
и применять взамен обычной
или с обычной наряду.

Также не вредно, ясным днем
междоусобный слыша гром,
в планы враждующих проникнуть
телепатическим путем.

А уж разведав что к чему,
кровопролитную чуму
предотвратить - и с гордым видом
за шпионаж пойти в тюрьму.

Или уж впрямь, назло властям,
по городам и областям
тронуться маршем, раздавая
каждому по потребностям:

вот тебе, бабка, Юрьев день,
вот тебе, шапка, твой бекрень,
вот тебе, друг степей и джунглей,
твой бюллетень, пельмень, женьшень...

Горе лишь в том, что друг степей
счастье свое сочтет скорей
чудом каких-то сил надмирных,
нежели доблести моей.

Наоборот, чуть где какой
неурожай, разбой, застой -
всякий решит, что будь он проклят,
если не я тому виной.

Вот, например, не так давно
шторм небывалый, как в кино,
снес, понимаешь, Нидерланды,
прямо вот напрочь смыл на дно.

И, натурально, все вокруг
сразу, едва прошел испуг,
хором сочли каприз Нептуна
делом моих несчастных рук.

Я же про этот шторм и шквал
ведать не ведал, знать не знал.
Я в это время по Фонтанке
в белой рубашечке гулял.

В левой руке моей была
провинциалка из села.
В правой руке моей фиалка
благоухала и цвела.


Школа танцев

Возьмите остров у края света,
Немного флирта, немного спорта,
Включите музыку вот как эта:
Четыре четверти, меццо-форте.
Прибавьте фрукты и пепси-колу,
В зените солнце остановите,
И вы получите нашу школу
Во весь экран, в наилучшем виде.
Но в лабиринтах ее цветочных,
Все обыскав, осмотрев, потрогав,
Вы не найдете программ урочных
И никаких вообще уроков.
Пусть это дико для иностранцев,
Насчет учебы мы в ус не дуем.
Мы называемся школой танцев,
Но мы не учимся, мы танцуем.

Изгибы наши не столь пикантны,
Чтобы заметили их за милю,
Зато достаточно мы галантны
И толерантны к любому стилю.
Удел подвижников не грозит нам,
Числа пророков мы не умножим,
Мы только сносно владеем ритмом,
И это все, что мы вправду можем.
Мы только там не шутя крылаты,
Где сарабанда, фокстрот и полька,
Но если нас вербовать в солдаты,
Мы проиграем войну и только.
Сажать не надо нас ни в ракету,
Ни за ограду к тарелке супа.
Такие меры вредят бюджету,
И, наконец, это просто глупо.

А наши дети, о, наши дети!
Больших протекций иметь не надо,
Чтобы занять в мировом балете
Таких мартышек, как наши чада.
Они послушны тому же звуку,
Они умеют поставить ногу,
Расправить корпус, направить руку,
Они танцуют, и слава богу!
От их ошибок нам мало горя,
До их стремлений нам дела мало.
Не все ль равно у какого моря
Они построят свои бунгало.
Расслышать бурю за плясом дробным
Не доведется ни нам, ни детям:
Земля провалится - мы не дрогнем,
Погаснет небо - мы не заметим.

Когда же встретимся там, за гранью,
Мы скажем детям: "Привет, ребята!
Не подвергайте себя дознанью.
Искусство танца не виновато.
Однако стоит оно недорого,
Мы доказали сие на деле.
Косая целилась очень долго,
Но увернуться мы не успели".

Очнулся утром весь в слезах...

Очнулся утром весь в слезах. Лицо помыл. Таблетку съел.
Преобразился. Вышел вон. Таксомотором принебрег.
Не потому, что денег мало. Вообще нипочему.
Полез в метро. Там очень мрамор грандиозный. Интерьер
такой серьезный. К месту службы, в учрежденье, прискакал.
Полдня работал. Притворялся молодым. Потом вспылил.
Назвал директоршу селедкой. Был уволен навсегда.
В дверях споткнулся, рухнул наземь. Выжил, выздоровел. Встал,
таблетку съел. Побрел в контору по соседству, в двух шагах.
В отделе кадров поскандалил. На работу поступил.
Полдня старался, притворялся Бог весть чем. Потом ушел.
Минут за двадцать до закрытья посетил универсам,
купил в рассрочку холодильник небывалой белизны.
Домой приехал. Съел таблетку. Прослезился. Съел еще.
Не помогло. Махнул рукой. Разделся, лег. Зевнул. Заснул.
И все - один. Один как перст, как сукин сын, как Шерлок Холмс!
Известный сыщик, между прочим. Надо ж понимать.
Но мы не хочем.
Но мы не хочем.

Нас тут полно таких серьезных, целлюлозных, нефтяных,
религиозных, бесполезных, проникающих во все,
желеобразных, шаровидных, цвета кофе с молоком,
таксомоторных, ярко-черных, походящих на бамбук,
пятиконечных, крупноблочных, вьючных, изредка ручных,
широкошумных, островерхих, с легкой как бы хрипотцой,
немолодых, претенциозных, праздных, сделанных на глаз,
без чертежей, без оснований, без единого гвоздя,
ортодоксальных, щепетильных, радикальных как никто,
вооруженных, несомненных, конных, даже заводных,
демисезонных, осиянных, странных, чтобы не сказать -
катастрофических, бравурных, стопроцентных, от сохи,
морозостойких, быстроглазых, растворимых в кислоте,
громокипящих, иллюзорных, небывалой белизны,
кровопускательных, дробильных, бдительных до столбняка,
краеугольных, злополучных, всякий час хотящих есть,
новозаветных, ситных, мятных, медных, золотых,
невероятных...
невероятных...
невероятных...

Разговор с полковником

Здравствуйте, полковник. Вы точны, как бес.
Вижу, мало спали и черны, как лес.
Что ж, располагайтесь без чинов, прошу вас.
Запросто отстегивайте свой протез.

Трубка вас согреет и вино взбодрит.
Полон ваш бокал и золотист на вид.
Пробуйте - напиток благородный, древний.
Это только кажется, что он горчит.

Выпейте до дна и перейдем к делам.
Завтра наступление по всем фронтам.
Жуткая, бесцельная резня и бойня
Завтра суждена в числе других и вам.

Был вчера на штабе утвержден приказ,
Нынче он в деталях доведен до вас,
Завтра вы прикажете - и цепь замкнется:
Полк пойдет в атаку и падет за час.

Тысяча смертей за шестьдесят минут
Ради стратегических штабных причуд -
Это, согласитесь, не смешно, полковник,
Или - по-английски говоря - not good.

Следует из сказанного мной одно:
Нужно из цепочки исключить звено.
Именно затем я и позвал вас, сударь,
Именно за этим отравил вино.

Что предотвратил я и чего не смог,
Чей расчет простителен и чей жесток -
Мы обсудим после и не здесь. Прощайте,
Яд уже подействовал: зрачок широк.

В путь, мой дорогой, не поминайте злом.
Следующий гость уже стучится в дом:
Встречу на сегодня я назначил многим
И не собираюсь прекращать прием.

Аллегория для голоса с хором

На приволье в здоровом теле
Крепкий дух и порядок древний,
Но нельзя же, на самом деле,
Целый век просидеть в деревне!
Заливая стакан за ворот,
Говорю тебе как инструктор:
Отправляйся, малютка, в город -
Станешь доктор или кондуктор.

У кондукторов нет никакого стыда,
Не работа у них, а забава:
Разъезжай на трамвае налево-направо,
И горе тебе не беда!

И слава Богу!
К тому же - платят.
Пускай немного -
На пиво хватит.
Зато не в поле,
Не среди леса,
А при моторе,
Как царь прогресса!

Правда, в городе тоже лужи
И нетрезвые рожи даже,
Только всё же там вряд ли хуже,
Ибо хуже уже куда же?
Не избавит от черствых корок
Здесь ни царь, ни герой, ни трактор!
Так что ты отправляйся в город -
Станешь доктор или редактор.

У редакторов нет никакого стыда,
Никакой Страшный суд им не страшен,
И не знают они ни конюшен, ни пашен,
И знать не хотят никогда.

И на здоровье!
На нет суда нет.
Житье коровье,
Небось, не тянет!
Когда свобода -
Губа не дура.
У нас - природа.
У них - культура.

Ничего, что дороги плохи,
Ничего, что карман пропорот.
Накопи, собери по крохе,
Сколько сможешь, и топай в город.
И в глаза презирай того, кто
Обзовет тебя сельским фруктом!
Из тебя выйдет славный доктор,
Или редактор, или редуктор...

У редукторов нет никакого стыда,
Их и вовсе ничто не волнует:
Им и в бок не стреляет, и в спину не дует,
Не служба у них, а мечта!

Стриги купоны.
Крути педали.
А мы - вороны,
Мы проморгали...
А мы не боги:
Чего посеем -
Того в итоге
И поимеем!..
(Если сумеем.
Если успеем.)

Известно стало, что вблизи от города, в лесах...

Известно стало, что вблизи от города, в лесах,
бунтовщики, мятежники
имеют наглость жечь костры, валяться на траве
и замышлять недоброе.

Отряду нашему приказ: проследовать туда.
Отряд кивнул - и следует.
Найти злодеев, окружить врасплох и повязать,
маневры все привычные.

И через несколько часов отряд уже кольцом
смутьянов жмет в их логове.
И к горлу каждого копье приставлено - и мы
считаем до пятнадцати.

Не долго думая, они смекают, что к чему
и что за чем последует.
На счете "три" сдаются все, оружье побросав,
сдаются все как милые.

Кто плачет, кто кричит, что рад правительству служить
хоть палачом, хоть пытчиком.
Кто выкуп выплатить сулит, кто - выдать вожаков.
Ну, ни стыда, ни гордости.

И лишь один сдается так, что всем бы перенять,
сдается так, как следует.
Лежит, мерзавец, на траве и, глядя в небеса,
свистит мотив бессмысленный.

Как будто просто мимо шел, решил передохнуть,
прилег и стал насвистывать.
Как будто вовсе не при чем (что, кстати, может быть
Никто ж не вник, не выяснил.)

Не долго думая, отряд смекает, что живым
такого брать не следует.
И вот копье мое пронзает горло свистуна.
Всех прочих - в плен, и кончено.

В пути обратном я свистать пытаюсь тот мотив,
да не идет, не вяжется.
Оно понятно: сроду я ни слуха не имел,
ни музыкальной памяти.
(Как раз того, что следует.)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments